Михаил Веллер - один из самых популярных российских писателей, настоящий self-made man, острый и беспощадный в своих оценках, необычайно плодовитый и обо всем имеющий собственное мнение. В новой книге «Перпендикуляр» автор с иронией развенчивает литературные мифы, рассуждает о роли писателя в истории и подвергает ревизии самое святое - мировую классику. Наш корреспондент встретился с Веллером в Москве.
- В книге «Перпендикуляр» вы упомянули, что читаете каждый день. Что вас радует или удручает в нынешней литературе?
- То, что меня удручает, я не читаю. Если книга начинает меня удручать, то я перестаю ее читать. Я, в конце концов, не являюсь профессиональным читателем. Качество чтения - вернее, характер читаемых книг - за последние годы, конечно, изменилось. И не только у меня. Последние лет пять мало читаю беллетристики, больше - мемуары, историческую и документальную литературу, справочники и философию. Сейчас вот, например - «Анархизм» Эрценбахера. Книга переведена с немецкого и вышла на русском языке в 1906 году. В ней изложены учения Прудона, Бакунина, Кропоткина, Штирнера и еще ряда менее заметных теоретиков анархизма. Это очень многое проясняет во всех освободительных социалистических движениях начала ХХ века. И по интересности и познавательности никакая беллетристика, на мой взгляд, с этим просто не может сравниться. Или, к примеру, когда я писал книгу о Махно, читал документальную литературу и мемуары о нем.
- И книги самого Нестора?
- Да. Совершенно естественно. Если читаешь дневники, допустим, о войне на Южном фронте Егорова или просто сборники приказов - за этим встают такие драмы, такие трагедии, что беллетристика просто перестает быть интересной. Вымысел бледнеет рядом с реальной жизнью. Вот что в последнее время читаю.
- Глобальной тенденцией на планете стало уничтожение исторической памяти. Это относится и к литературе: классические тексты безвозвратно исчезают, взамен мы наблюдаем торжество маркетингового подхода, засилье проектных авторов… По-вашему, это необратимый процесс?
- Вновь появляющиеся книги старых никак не отменяют, не изменяют, не отодвигают и не разрушают. Новое возникает помимо старого, но не вместо него. Проектные авторы не отменяют самостоятельных авторов. Коль мы живем в рыночном обществе, то естественно желание коммерческого издателя публиковать книги, которые он считает прибыльными. Издатель хочет заработать. Но это не мешает всем остальным авторам писать то, что они хотят: вольному - воля, блаженному - рай. И поскольку мы живем в рыночных условиях, поскольку Интернет и телевидение играют сейчас огромную роль в жизни людей, то тиражи книг в России, к сожалению, с каждым годом уменьшаются. Издатель, борясь за выживание, выпускает книги любых видов и жанров, потому что при тираже 3-4 тысячи экземпляров научился получать прибыль и, снижая себестоимость, идет на такие ухищрения, которые простому человеку и привидеться не могут. Если вы в большом городе зайдете в центральный книжный магазин, то найдете в нем любую книгу. А если не найдете, то абсолютно любую вы можете выписать по Интернету через тот же магазин «Озон» - по истории, по философии, мемуары, художественную литературу. Российские издательства продолжают еще переживать свой золотой период. А то, что больше всего места на полках занимает коммерческая, облегченная, развлекательная псевдолитература - к сожалению, так устроено. Посмотрите на аудиторию рок-концертов и на аудиторию концертов классической музыки. Классическую музыку слушают и спрос на нее большой и устойчивый. Но разница в количестве аудитории - на несколько порядков, в десятки, а иногда и в сотни раз. Такая же ситуация и с литературой серьезной и литературой развлекательной. Бывают отдельные исключения, которые показывают, что не все потеряно. Когда моя чисто философская книга «Все о жизни» за десять лет вышла небывалым суммарным тиражом в четверть миллиона экземпляров, я, признаться, был изумлен. Причем она постоянно допечатывается - и в твердом виде, и в мягком - примерно 40 тысяч в год.
- Это свидетельствует, что в обществе имеется потребность в книгах, обобщающих философский опыт человечества?
- Да. Есть потребность в серьезной литературе и в тех книгах, которые говорят о проблемах, известных и понятных каждому: как жить, что такое счастье и т.д.
- Ваш приход в литературу был постепенным - после многолетних безуспешных попыток издаться. А каким вам видится современное положение дел: легче ли сейчас молодому автору войти в литературу? Может, благодаря Интернету…
- Легче не благодаря Интернету, а благодаря отсутствию каких бы то ни было жестких запретов. Когда сегодня начинающий писатель жалуется на жизнь, он в чем-то справедливо жалуется. Может быть, он прав: написал хорошую книгу, а издатель не хочет ее брать. Это всегда большая проблема. Но у автора всегда остается золотой шанс издать книгу самому, за свой счет, хотя бы несколько сотен экземпляров, и раздать ее кому угодно. Подготовить в электронном виде текст, оплатить типографию, вывезти тираж на машине друга или на такси (как получится!) и раздарить кому захочет. Если книга чего-то стоит, то не бывает так, чтобы сунутая двумстам-тремстам людям, она ни у кого не вызвала резко положительного отзыва. Шанс есть. Кроме того, сегодня издатель в поисках прибыли гоняется за молодыми авторами, роет молодые неизвестные таланты, навязывает им за гроши кабальный контракт долларов по 300 за книгу лет на пять - по две книжки в год. На этом нагревает руки. Сегодня любой, кто чего-то стоит, пробьется сравнительно без труда. Другое дело, если он пишет скучно и смотрит, что пишет не хуже некоторых других серьезных писателей, издающихся небольшими тиражами. А он никому не нужен. Да, такой никому не нужен! Такая литература никому не нужна. Писать надо хорошо или никак.
- Юрий Мамлеев говорил, что за годы советской власти выросшее в андеграунде поколение писателей создало литературу, которую можно сопоставить с произведениями Достоевского, и подпольные авторы должны руки целовать и благодарить советскую систему за создание условий для блистательного потайного искусства. Вы согласны с этим?
- Отношусь к этому утверждению отрицательно. Во-первых: свинья грязь найдет. Во-вторых: была бы шея - хомут найдется. В-третьих, если кому-то охота жить под палкой, то мне психология потомственного раба всегда была совершенно отвратна. В-четвертых, Юрий Мамлеев относится к советским писателям ЦДЛовского инкубатора, которые вели жизнь внутри литературной тусовки, которые полагали престижным и правильным все деньги пропивать именно в кабаке Союза писателей. Таким образом они приобщались к литературному процессу. Есть большая разница между двумя понятиями: быть писателем и писать хорошие книги. Большинство хотело быть писателями, что давало и билет Союза писателей, и Дома творчества, и прочую хренотень. А удел меньшей части - писать книги. Кстати, такой признанный советский писатель, как Виктор Петрович Астафьев, никогда не был ни в каком Доме творчества, никогда не присутствовал ни на каких совещаниях и, будучи в последние годы в фаворе у советской власти, тем не менее с большим неодобрением относился ко всей этой чуши. От писателя требуется сидеть дома и писать. Писать в полную силу. Советская власть при этом ему совершенно не нужна. Вся разница в ощущениях писателя при советской власти и без нее такая: при Советах запреты есть, а в их отсутствие - нет. Если нужны запреты, чтобы работать, что ж! Пусть он себе найдет какую-либо подходящую страну. Сегодня по радио передавали об Омане, там светский человек во главе сидит. Или те же Саудовская Аравия, Иран. Выбор остается - пусть едет!
- Можно привести и обратные примеры: Орхан Памук, Салман Рушди. Они не вписались в авторитарные системы и вынуждены были скрываться от преследований за границей.
- По-моему, все это совершенная фигня, жалобы людей, которые не хотели действительно все делать для литературы, а желали лишь хорошо, красиво, изящно жить.
- Вы говорили, что большую роль для современного писателя играет телевидение. Из российских авторов на экране чаще всего появляетесь вы и Александр Проханов. Что для вас выход в эфир - средство повысить интерес к вашим книгам, желание пропагандировать собственную философию или это в большей степени продиктовано необходимостью обыкновенного пиара?
- Телевидение - это гигантское море, огромнейшая аудитория, и людям, которым есть что сказать, не следует от такой возможности отказываться. Только что мне позвонили с телеканала - по просьбе ведущей Тины Канделаки из передачи «Самый умный». Я уже дважды отказывался участвовать, буду отказываться и в третий раз. Мне не нравится вся та фигня, которая там происходит. Вообще передача представляется мне несерьезной, ненужной, неправильной, и нечего мне в ней делать. Если же я пойду на передачу Владимира Соловьева «К барьеру!» или на ток-шоу Максима Шевченко «Судите сами», то речь идет уже о серьезных вещах. Там есть возможность высказать серьезные мысли. Почему туда могут пригласить сравнительно немногих не только писателей, но и политиков? Потому что достаточно мало людей умеют связно и сколько-нибудь интересно излагать свои мысли. Вы можете посмотреть по каналу «Культура» ток-шоу Виктора Ерофеева «Апокриф» и убедиться, что оно настолько скучно, что сводит скулы. Сам Виктор Ерофеев все время заикается, мекает и говорит очень плохо. Меня туда позвали один раз и больше не приглашали. Прошу не считать меня хвастуном, но это все равно что боксера пустили в детский сад. И по тому, как я у них там выступил, обнаружилась пропасть между тем, что и как говорил я и что и как говорили они. С тех пор больше меня туда не зовут. И правильно делают: я бы и сам не пошел.
- Удивительно, что в России мало писателей, говорящих внятно и красиво. Неужели сил не хватает на ораторскую речь - ясную и зажигательную? Все способности истлевают за письменным столом, в муках творчества? Почему так?
- Это надо спрашивать у них. Загадка отдельная. Ведь еще жив прекрасный писатель Фазиль Искандер, который когда открывает рот, то просто караул. И не то что радио или телевидение, а когда даже просто журналист берет у него интервью для газеты, то через два часа он приходит в отчаяние. Фазиль очень плохо говорит, из него очень трудно что-либо выдавить. А пишет вроде как отлично. Не могу это понять и объяснить. Всегда было непонятно.
- Считаете ли вы, что конец прошлого тысячелетия в русской литературе прошел под знаком постмодернизма и его яркие представители - Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. На ваш взгляд, они - полноценные постмодернисты?
- То, что пишут Пелевин и Сорокин, постмодернизмом назвать нельзя. Это грязная беллетристика. Иногда ее называют жестким реализмом или жесткой прозой. Мне проза Сорокина напоминает старый анекдот. После первого рабочего дня приходит молодой психиатр и жалуется заведующему отделением, мол, больной кинул в него стул. А тот говорит: «Что ж! Надо привыкать увертываться. Такая работа. Тебе больно было?» - «Нет, не больно, но противно. Стул-то жидкий…» Вот это кидание жидким стулом не представляется мне жесткой прозой.
- У Сорокина тексты мягкие.
- Мягкие и вонючие! Проза Пелевина мне также не представляется постмодернизмом. Это просто нормальная проза, а то, что она с элементами фэнтези - в литературе так было всегда от самого сотворения, с античной мифологии. Никакого постмодернизма я здесь не вижу. Вообще непонятно, кто в русской литературе постмодернисты и есть ли они. В 90-е годы активно работал Владимир Маканин, но я бы не назвал его постмодернистом. Какая была в то время ситуация? В 91-м рухнуло все, на какое-то время многие перестали писать вообще. Через несколько лет наметился подъем в литературе. На международной книжной ярмарке 1995 года самым издаваемым русским писателем был ваш покорный слуга. У меня было представлено 10 книг от 4-х издательств.
- Вы не теряли время…
- Да нет, я продолжал заниматься тем, чем и занимался. При советской власти я не был встроен ни в какую систему. Мне чем свободней, тем лучше. В худшую сторону для меня ничего не изменилось. Что было дальше? В 96-97 годах пошли в раскрутку два писателя. Из серьезных - Пелевин, из коммерческих - Маринина. Александру Маринину можно назвать первым мощным проектом. До нее самым кассовым, самым коммерческим автором был Виктор Доценко со своей серией романов про Бешеного. Вот линия коммерческой литературы: Доценко - Маринина. Потом появилась Дашкова, после Акунин, позже Донцова. Течение это не прекращалось, и его условно можно пришпилить к 1997 году. Серьезная же литература была в загоне. Тиражи Сорокина были ничтожными. Прочих серьезных книг не было вовсе. Где-то что-то писали, но это было незаметно на общем фоне. Стремительно упали тиражи толстых журналов с миллиона в 91-м до нескольких тысяч в 99-м. Наконец, сейчас все устаканилось. Молодежь получает то, что ей нужно: образованная читает Маринину, гламурная - Робски. Домохозяйки, которые хотят отвлечься, читают Донцову. Люди с минимальными эстетическими запросами читают того же Акунина. Есть и серьезная литература - как правило, ее мало читают.
- Каких писателей, представляющих серьезную литературу, вы бы назвали?
- Я бы предпочел никого не называть. Вы можете взять списки лауреатов разнообразных премий. Самая значительная, «Большая книга», была дана за биографию Б. Пастернака, в прошлом году - за биографию А. Толстого... Обратите внимание на премию «Букер», которую дали уж и не помню кому. Самая же вопиющая премия - это «Национальный бестселлер», которая никогда не дается за национальный бестселлер, но, как правило, вручается за малоизвестное, малотиражное произведение, которое всех устраивает. Потому что, как справедливо сказал когда-то профессор и критик Владимир Новиков, «премию дают кому не жалко». Существует литературный процесс, выходят книги. Но дело в том, что сам-то я при советской власти стоял вне этого процесса и теперь нахожусь за его рамками, практически никакого отношения к нему не имею.
- А когда в середине девяностых у вас вышло огромное количество книг, тогда вы не были участником литературного процесса?
- Нет. Процесс был сам по себе, а я сам по себе. Из всех тех книг не было ни одного бестселлера по жанровому определению: ни одного детектива, триллера, боевика или любовного романа. Просто были книги, которые хорошо читались. В них и все остальное тоже было, но главное - читабельность. Вот это свойство в современной литературе стало достаточно редким. Оно не просто редкое, но иногда еще и презираемое так называемыми элитарными писателями, презираемое по принципу «зелен виноград». Они полагают, что серьезная, элитарная литература не должна быть интересной, а должна быть сложной, понятной только избранным.
- Ваши книги выдвигались на какие-то премии?
- Какие-то выдвигались, а какие-то нет. За какие-то, большое спасибо, ничего не было. Когда выдвигался на «Большую книгу» мой «Великий последний шанс», то он даже в лонг-лист не был включен. Притом что лонг-лист состоял почти из ста фамилий. Притом что в первый год было продано более 150 тысяч экземпляров и книга эта в подарочном издании вручалась членам Общественной палаты, была хитом в Думе и в Счетной палате, а также в Администрации Президента. Но поскольку книга очень резкая и местами неполиткорректная, очевидно, почли за благо о ней не говорить вообще. Большое спасибо, что мне за нее ничего не было.
- Считается, что для творчества писателю необходимо нервное возбуждение, аффективное состояние, что-то на грани психического сдвига. Вы с этим согласны?
- Без всякого сомнения. Это понятно.
- Порой такие состояния приводят к болезни. Или, наоборот, писатель таким образом свою болезнь преодолевает?
- Вы знаете, теория о том, что писатель - больной, закомплексованный человек и эти свои комплексы он реализует и вымещает в творчестве, мне она представляется очень ограниченной и однобокой. Среди писателей были и есть люди как больные, так и здоровые. Понятно, что еще в ХІХ веке Ломброзо создал свою теорию и выпустил книгу «Гений как психопатология». Но на самом деле все люди чего-то стоящие, по крайней мере те, кого я знал, были нормальными.
- Какие книги для экранизации вы могли бы предложить кинематографистам?
- Я, как человек суеверный, никогда не говорю о том, чего еще нет. Сейчас снимаются сериалы и фильмы по трем моим книгам. Посмотрим, что получится в результате.
- Вы и как сценарист выступаете?
- Нет, я не пишу сценариев. Мне это неинтересно. Это другая работа, черная работа. Сценарист умирает в режиссере. Этим я заниматься никогда не хотел.
Беседовал Александр Мухарев
|
Регистрация
