Звезда киевлянина Андрея Куркова засияла в 1999 году, когда он выпустил роман «Смерть постороннего» (более известный как «Пикник на льду») – трогательную историю об одиноком литераторе Викторе и его ручном пингвине Мише. Роман перевели на многие языки, англичане выкупили права на его экранизацию, популярность автора в Европе быстро затмила лавры Пелевина, и, хочешь не хочешь, в нашей стране его признали тоже – хотя автор что тогда, что сейчас пишет на «нелигитимном» русском языке.

В 2004 году писатель оказался в центре политического скандала, связанного с его романом «Последняя любовь президента», и исчез с полок российских магазинов. Но недавно книги Куркова вновь начали выходить в издательстве «Амфора». Последним по счету стал роман «Ночной молочник», появившийся в декабре 2007 г. Корреспондент и главный редактор «Афиши.dp» расспросили Андрея о том, каково это – чувствовать себя русским писателем в Украине, о перспективах русской литературы в нашей стране и о многом другом.

- Андрей, вот где-то писали, что ваш первый роман  «Не приведи меня в Кенгаракс», вышедший летом 1991 года, был последней книгой, опубликованной на русском языке в издательстве «Радянський письменник»….

- Да, это правда. Потом издательство было переименовано в «Український письменник» и оно впало в летаргический сон, в котором, как мне кажется, пребывает и поныне. А вот следующие две книги в 1993 году я издал на деньги, взятые в долг у двух друзей-бизнесменов – всего около 16 тысяч долларов. И издал 25-тысячнм тиражом философский роман «Бикфордов мир» и 50-тысячным – детскую книжку «Приключения пылесосика Гоши». С этими двумя книгами у меня было столько приключений, что можно отдельную сказку для взрослых написать. Может, когда-нибудь и сделаю это. Помню, что отправил книги на продажу по всей Украине, а дома их меньше не стало. Тогда я взял картонку, написал на ней «Я – автор», повесил себе на шею и вышел с двумя книгами в руках на Андреевский спуск. Ну, думаю, сейчас как налетят покупатели. Но первым подошел не покупатель. Этот человек сказал: «Я из рэкета. Ты что здесь делаешь?» Я говорю: «Книги свои продаю». «Как это «свои»?» – спросил он. Ну, и пришлось мне объяснить, что я их написал, напечатал и теперь продаю. Он несколько минут подумал и махнул рукой: «Ладно, продавай! Будут проблемы – скажешь мне! Я тут каждый день в двенадцать». Я обрадовался, хотел ему книжку с автографом подарить. «Не надо, я не читаю!» – сказал он и ушел проверять, как идут дела у торговцев матрешками. Эта история продажи книг длилась целый год, и в конце концов мне удалось все продать и вернуть деньги друзьям-кредиторам.

- Ваши романы вошли в списки европейских книжных хит-парадов – это уникальный случай в современной русской литературе. Очевидно, в Европе оценили такие свойства вашей прозы, как политкорректность, толерантность, насмешливое отношение к советской истории и легкость языка. Или, может, были другие причины?

- Мои «советские романы», к сожалению, еще не переведены, а вот романы о современности действительно популярны и в Европе, и даже в Японии с Южной Кореей. Почему? Легкость языка – это тоже причина, но иностранные рецензенты чаще пишут о необычной для зарубежной литературы комбинации трагической реальности и абсурдной сюрреальности событий, черного юмора и доброго отношения ко всем персонажам.

- Замечена такая вещь – в последние лет 10, когда кто-то осмеливается заявить, что у нас не издают русскоязычных авторов, ему отвечают: «Как это! А Курков?!» То есть ваш пример как бы должен всем доказать, что все в порядке, что русскоязычная литература у нас процветает. Не страшно нести на себе такую ответственность?

- Не страшно, а скучно. К сожалению, в Украине давно уже ничего яркого по-русски не пишут. С тех пор как уехал Александр Хургин, создается впечатление, что только русскоязычная литература из самой России достойна нашего рынка, а собственная и подзабыта, и просто игнорируется. Нет, добротные тексты есть, они издаются и, наверное, где-то продаются. Есть Юрий Маслиев, живущий в Ужгороде и пишущий романы о приключениях донских казаков, есть и другие, но явление, каким была раньше украинская русскоязычная проза,  оно больше не существует.

 - Политика оставила русский язык вне закона. То есть, пардон, как в детском анекдоте про Вовочку и словарь – «жопа есть, а слова нет». И что, по-вашему, ожидает русскоязычную литературу в нашей стране? Она и дальше будет ощущать свое изгойство или все-таки найдет силы для очередного рывка? Может быть, у нас еще появятся новые Гоголи?

- Литература на русском языке никому из украинских политиков действительно не нужна, а значит, и прорыв пока маловероятен. Хотя все-таки тут важен вопрос самоорганизации. Если бы талантливые русскоязычные писатели знали друг о друге и желали самоорганизоваться, то не стало бы большой проблемой проводить семинары для русскоязычных авторов, придумывать литературные конкурсы…

- Но пока мы видим другое: талантливые авторы уезжают туда, где они востребованы. Валерий Былинский, Михаил Елизаров, упомянутый вами днепропетровец Хургин и так далее…

- Ну, то, что русскоязычного литературного процесса на Украине нет, это очевидно, и этого вполне достаточно для того, чтобы очередной русскоязычный писатель решил примкнуть к стране, где этот процесс есть – к России, Германии, Израилю и т.д. Но есть же и внелитературные причины. Я, например, не думаю, что если отношение к русскому языку у руководства страны улучшится, то культурные эмигранты сразу начнут возвращаться в страну. Вот скрипку (инструмент, а не певца) в стране не разлюбили, а скрипачи тоже уехали играть в другие страны… Зато сантехники и дворники из Украины никуда не уедут. Их и здесь достаточно любят, а в других странах они не приживутся. И политики наши никуда отсюда не уедут, а если и уедут, то только прятаться, а не жить.

- Как вы вообще относитесь к политике – не пытаетесь избегать ее? Или от нее не скроешься?

- Судите сами. В «Последней любви президента» политики и суждений больше, чем в украинской жизни, хотя и любви в ней предостаточно... В новой книге «Ночной молочник» тоже не удалось обойтись без политики и изображения украинских политиков и самой жизни…

- Кстати, раз уж речь зашла о «Ночном молочнике», кажется, в нем вы не особенно стремитесь сшивать концы с концами. Один из рецензентов, поругав «нестреляющие ружья», в итоге заявил, что это книга в общем не о людях, а в целом о странной стране Украине – фантасмагоричной и по-гоголевски абсурдной. Вы действительно так и задумывали?

- Я не сторонник того, чтобы все загадки текста были разгаданы, не оставив фантазии читателя никакой возможности увидеть описанный мир по-своему, дорисовать его. Книга планировалась как многослойная фреска о сегодняшней Украине, найденная через тысячу лет, а потому не полностью сохранившаяся, но имеющая в себе все признаки таинственности, мистичности и суеверности сегодняшней жизни, так что рецензент, отметивший, что книга не о людях, а о стране, прав. Хотя и люди в книге есть. По крайней мере, я эту книгу заселял не только пластифицированными покойниками, но и совершенно живыми людьми.

- А образ кормящей матери, выведенный в романе, что это – метафорическое изображение Украины или вы ничего такого не имели в виду?

- Конечно, я это имел в виду. Иначе не было бы в конце романа списка сознательных опечаток.

- Книга довольно толстая – почти 600 страниц. Вы могли бы передать ее смысл одной фразой? Для тех, кто не осилит, а пообсуждать в салонах захочет.

- Первый вариант: это многосюжетный и остросюжетный коктейль из сегодняшней и завтрашней реальности Украины с добавлениями черного юмора, политического абсурда и двух видов молока – козьего и материнского. Второй вариант: это роман о последствиях экспериментов убитого фармацевта на фоне любовной истории молодой кормилицы Ирины и сотрудника службы охраны Государственного Дворца приемов Егора. Но вообще возможны и другие варианты.

- Давайте поговорим о молодежи. Вот вы, например, не находите, что молодые украинские прозаики – Дереш, Карпа, Жадан, Поваляева и т.д. – повторяют сейчас худшие российские книги, изданные в мутные 90-е? Мат и извращения до них уже активно использовал Владимир Сорокин, а наркоманско-чернушные сюжеты – это то, на чем поднимались Алина Витухновская и Баян Ширянов….

- Нет, не нахожу. Слава богу, мы почти проскочили мимо чернушного русского романа начала девяностых, не создав его украинский вариант. А разврат в книгах некоторых из упомянутых вами авторов если и оголтелый, то он намного веселее и безобиднее творчества Витухновской и Ширянова. И еще: наши авторы намного моложе, а значит, достигнув возраста того же Ширянова, они напишут что-нибудь совершенно другое. Скандальность книг и Ирэны Карпы и Светланы Поваляевой на руку современной украинской литературе. Это просто доказывает, что литература есть и она провоцирует, эпатирует, раздражает. Пускай раздражает. Целомудренность литературы делает ее незаметной и эксклюзивной в нехорошем смысле этого слова – в смысле мизерного тиража и такого же количества читателей. Да ведь вы еще об одном важном моменте забываете – советская украинская литература пропустила европейский 1968 год, пропустила Миллера и всю литературу, воспевавшую «секс, драгс и рок-н-ролл». Вот теперь и наверстывает, а наверстает – пойдет дальше.

- Есть еще такие явления, как «украинская фантастика», «украинское фэнтези». Это группка из нескольких авторов, которые пишут на русском и издаются в России, но условно их можно назвать украинскими, потому что они живут здесь. А не боитесь, что нашу литературу в итоге будут знать только по таким вот «экспортным» вещам?

- Мне трудно судить о фэнтези и космических текстах. Наша реальность интереснее и дает больше материала и драйва. Могу только сказать, что фэнтези разных стран очень похожи. Фэнтези – это уже страна, страна-фантазия, у которой фантазии меньше, чем у страны-Украины. Вообще экспортным продуктом фэнтези я не считаю. Это отдельный заповедничек в литературе, о котором мало пишут и книги который мало рецензируют.

- А по поводу того, что у литературы якобы нет будущего, что можете сказать?

- Будущее – оно есть всегда. И у литературы тоже. Может, просто у литературы оно немного печальнее, чем у музыки и кино. Потому что чтение подразумевает напряжение глаз и мысли, а другие искусства человеку-потребителю даются легче...

Главное несчастье современной литературы – это перепроизводство одинаковых идей. Это приводит к тому, что все меньше и меньше переводят книги на иностранные языки. Фамилия автора оказывается литературным жанром. Сегодня в большинстве национальных литератур есть свой Пелевин (во Франции его зовут Бегбедер), есть своя Донцова и свой Гришковец.

 - И последний вопрос – его нельзя не задать. Ходят слухи о том, что вы стали конформистом, начали писать на «мове». Это так?

- Не знаю, откуда эти слухи! Прозу я пишу на родном языке, которым для меня является русский. Еще иногда пишу эссе для прессы на немецком, английском и украинском языках. Кстати, замечательная ежемесячная львовская газета «Пост-Поступ» печатает мои публицистические тексты на русском. А на украинском у меня выходят переводы – пять романов уже переведены и изданы. Скоро дойдет очередь и до «Ночного молочника» – его готовит к выпуску издательство «Нора-Друк».

- Спасибо за интервью.

Вопросы задавали Александр Мухарев и Артем Явас

Добавьте свой комментарий:
	*Имя:
	E-mail:
	*Комментарий: (Не более 500 символов. Осталось: 500)
	*Введите код: